Андрея Николаевича Белозерского Вместо вступления Эта книга



страница1/19
Дата19.05.2015
Размер3,63 Mb.
ТипКнига
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   19

Борис Михайлович Медников

Дарвинизм в XX веке

Б. Медников

Дарвинизм в XX веке
Светлой памяти

Андрея Николаевича Белозерского


Вместо вступления
Эта книга имеет довольно длинную историю. Автор ее уже давно мечтал написать научно популярное произведение о путях и судьбах теории эволюции в XX веке.

На наших глазах протекала великая революция в биологии, приведшая к созданию новой ее отрасли – молекулярной биологии. Но еще до этого, в начале века, начался стремительный расцвет новой науки – генетики: учения о наследственности и изменчивости. Как связать последние достижения естествознания с теорией Дарвина? Быть может, дарвинизм устарел? Что если учение о естественном отборе – нечто вроде теории флогистона, заслуженно отброшенной и забытой?

На мой взгляд, однако, это не так. Занимаясь некоторыми областями биологии, я все более склонялся к мысли, что учение Дарвина выдержало (и выдержит) любую проверку временем и человеческим опытом. Эта точка зрения, в общем, разделяется большинством современных биологов. Но биологи составляют ничтожную часть человечества. Поэтому казалось полезным донести последние данные этой науки до людей, которые биологией не занимаются, но которым ее достижения не чужды (в конце концов сам человек – биологический объект).

Правда, опасения, что компетенция моя в этой области окажется недостаточной, были настолько сильны, что их с трудом преодолел человек, чье имя стоит в посвящении к этой книге. И все же, прежде чем начать писать, автор выпустил, что называется, пробный шар – небольшую брошюру под тем же названием, вышедшую в издательстве «Знание» в 1973 году. Академик Андрей Николаевич Белозерский обсуждал со мной ее план, указал цели – и это последняя работа, написанная нами совместно, хотя он и отказался участвовать в ней официально.

Читательская реакция на эту брошюру, особенно после того как отрывки из нее были опубликованы журналом «Наука и жизнь», оказалась неожиданно сильной. Автор получил немало писем довольно разного содержания – от полного одобрения до столь же полного отрицания. Некоторые из них до сих пор ставят меня в тупик. Например, один читатель осуждал автора за то, что он ничего не упомянул о голографии. Я, разумеется, преклоняюсь перед открытием Габора, позволяющим создать объемное телевидение, но не могу понять его связи с теорией эволюции.

Были в корреспонденции и оригинальные, новые варианты эволюционных теории. Новые – с точки зрения авторов, которые не ведают, как трудно теперь в науке даже ошибиться по новому. Кстати, по настоящему новая ошибка высоко ценится, так как свидетельствует по крайней мере о работе мысли, а повторение старой говорит о плохом знании литературы.

Хочу предупредить читателя об одном обстоятельстве. Теория эволюции, которую я предпочитаю называть дарвинизмом, избегая длинных терминов вроде «синтетическая теория эволюции», – не завершенное, а строящееся здание. Она развивается, и, как во всяком растущем организме, в ней неизбежны свои «болезни роста», споры, дискуссии, а то и ложные, тупиковые направления. Излагая их, я не могу оставаться абсолютно бесстрастным, подобно пушкинскому Пимену, и склоняюсь к той точке зрения, которая мне кажется наиболее обоснованной, хотя и предвижу нарекания ряда читателей.

Вторая группа возражений может касаться того, что я старался осветить те стороны эволюционной теории, о которых еще мало известно широкому читателю, оставляя в стороне уже достаточно разработанные популяризаторами. Памятуя, однако, прутковские слова о невозможности объять необъятное, а также учитывая ограниченный листаж книги, я выбрал именно этот путь.

Хотя читатели, как правило, пропускают мимо глаз вступление, я хотел бы сделать здесь следующее замечание. Ни одна отрасль знания не обходится без терминов, усвоив которые легче постигать дальнейшее. Тем не менее мне приходилось встречать резкие возражения по поводу «заумных» терминов, якобы затрудняющих понимание. Подобные термины неизбежны, попытка обойтись без них стоила бы читателю много дороже. Краткие обозначения, поясненные вначале, для цели изложения попросту необходимы. Поэтому не следует негодовать, встречая в тексте слова: гетерозиготный, аллель и т. д.

Автору полагалось бы несколько слов сказать о себе. Кончая среднюю школу, я изучил генетику в пределах тогдашнего курса высшей школы. Однако, попав в Московский университет в 1950–1955 годах, я обратил свои стремления к классическим отраслям естествознания. Став полевым, точнее морским, зоологом, я с большим интересом изучал жизнь в разных ее проявлениях. Но первоначальное стремление к генетике и теории эволюции меня никогда не покидало.

В 1964 году начался бурный расцвет новых отраслей биологии и возрождение старых, незаслуженно третировавшихся. И до того находились учителя – биологи широкого профиля, – в первую очередь Яков Аввадьевич Бирштейн и Виктор Сергеевич Ивлев, помогавшие мне проложить верную дорогу в сутолоке противоречивых мнений. Однако лишь окончательный переход в область молекулярной биологии убедил меня в том, что принципы, лежащие в основе учения Дарвина, верны. Более того, сейчас они обоснованы так, как не были обоснованы никогда.

Не следует все же забывать, что засилие догматических взглядов в биологии принесло свои горькие плоды. За это время появилось целое поколение людей, имеющих о дарвинизме искаженное, а то и превратное представление. Мне хотелось бы рассказать об успехах современной эволюционной теории людям этого поколения – не биологам, пополняющим свой теоретический багаж, а тем, кто просто интересуется биологией.

Для них я и написал эту книгу – продукт размышлений о разных отраслях эволюционной теории, результат занятий в библиотеках, лабораториях, на палубах научно исследовательских судов и скромную дань уважения людям, которых уже нет среди нас.
Б. Медников

С Дарвином и против Дарвина
Когда воззрения, развиваемые мною… и м ром Уоллесом, или аналогичные взгляды на происхождение видов сделаются общепринятыми, это будет сопровождаться, как мы смутно предвидим, глубоким переворотом в области естественной истории.

Ч. Дарвин

Что сделал Дарвин
Быть может, на земле нет человека, ходившего в школу, который бы не слыхал о Дарвине. Однако на вопрос, чем навеки прославился знаменитый английский натуралист, как ни странно, правильно отвечают немногие.

Одни утверждают: Дарвин де доказал, что человек произошел от обезьяны. Но теория о происхождении человека от общего с обезьяной предка – лишь одно из многочисленных следствий, вытекающих из учения Дарвина (правда, оно касается нас больше, чем все прочие).

Другие говорят, что Дарвин доказал существование эволюции растительного и животного мира. Такой ответ ближе к истине, но также неточен. Хотя, по словам К. А. Тимирязева, «эволюционное учение только потому и восторжествовало, что приняло форму дарвинизма», принцип эволюции на тысячи лет старше учения Дарвина.

Уже древнегреческий философ Анаксимандр учил, что предки наземных животных и человека жили в воде и были покрыты чешуей и шипами. Эволюция живой природы, по Анаксимандру, лишь часть бесконечного превращения Апейрона – материи, из которой состоит все сущее. Эмпедокл за 450 лет до нашей эры утверждал, что шерсть зверей, перья птиц и чешуя рыб – схожие образования. Римлянин Лукреций Кар как бы подытожил материалистические взгляды греческих философов, главным образом Демокрита и Эпикура, в звучных стихах:
Пробуя все сочетанья и всякие роды движенья,

Тельца первичные так напоследок сошлись, что нежданно

Сделались многих великих вещей постоянной причиной:

Моря, земли, небосвода и всякого рода животных…

Много земля сотворяла уродов безногих, безруких,



Рта совершенно лишенных, подчас со слепой головою…

Много диковин и чудищ земля создала в этом роде.

Но понапрасну. Природа развитие им преградила,

Сил не хватало у них, чтобы зрелости полной достигнуть,

Чтобы достать себе корм и сходиться для дела Венеры…

В ту пору многие виды животных должны были сгинуть



И не могли свою жизнь продолжать, размножая потомство.

Виды же те, что доныне вдыхают живительный воздух,

Испокон века от гибели племя свое сохраняют

Хитростью, или отвагой, или же ловким проворством.
С высоты наших знаний мы можем углядеть у Лукреция не только описание (естественно, весьма примитивное) возникновения жизни на Земле, но и зачатки учения об естественном и половом отборе. Иное дело: видели ли все это современники Лукреция?

Итак, не Дарвин открыл эволюцию. Величие гениального английского натуралиста в другом. Наверное, лучше всех сформулировал заслугу Дарвина Герман Гельмгольц: «…Дарвинова теория заключает существенно новую, творческую идею. Она показывает, что целесообразность в строении организма могла возникнуть без вмешательства разума, в силу самого действия одних естественных законов». Иными словами, Дарвин дал материалистическое объяснение органической целесообразности.

Целесообразность – сообразность с целью. Смысл этого понятия заключается в том, что органы и части тела всех живых существ на земле, мельчайшие детали их структур как бы созданы для выполнения определенной цели. Порой совершенство этих структур наводит на мысль о некоем создавшем их разумном начале. Тонкое чутье и быстрые ноги позволяют оленю спастись от тигра, клыки и когти того же тигра помогают ему схватить и умертвить добычу, коготки и присоски паразита делают возможным его существование в шерсти тигра. Каким же путем возникла эта разлитая в природе приспособленность?..

Первым по времени было теологическое объяснение приспособленности. Все виды животных и растений созданы господом богом в первую неделю существования Вселенной. Естественно, создатель наделил всех живых тварей органами, обеспечивающими их существование (тигра – за счет оленя, паразита – за счет тигра и т. д.).

Не будем сейчас говорить о бессмысленности идеи некоего первичного творца. Подумаем об этическом аспекте проблемы. Не кажется ли мысль о всеблагом существе, делающем добро «и вашим и нашим», создавшем мир, в котором благоденствие одного вида зиждется на страданиях и смерти другого, несуразной и отвратительной?

У нас есть свидетельство самого Дарвина, что подобные соображения и послужили первым толчком, приведшим его к разрыву с религиозной точкой зрения: «…предположение, что благожелательность бога не безгранична, отталкивает наше сознание, ибо какое преимущество могли бы представлять страдания миллионов низших животных на протяжении почти бесконечного времени? Этот весьма древний довод против существования некоей разумной Первопричины, основанный на наличии в мире страдания, кажется мне очень сильным».

Добавим, что такие доводы убедительны лишь для гуманного человека, каким и был Дарвин.

Второе объяснение органической целесообразности называется телеологическим. Оно ведет начало от великого древнегреческого мыслителя Аристотеля. Согласно Аристотелю, форма какого либо органа – конечная цель и вместе с тем сила, осуществляющая эту цель. Все в природе совершается ради конечной цели, и сама природа – единство косной Материи и деятельной Формы. Причина движения, Форма – нематериальна, но все вещи в природе приближаются к чистой Форме.

На взгляд автора этих строк, учение Аристотеля о Форме – цели и причине – непонятно до мучительности, до головной боли. Еще более непонятна огромная популярность его вплоть до нашего времени. Казалось бы, ясно – предвидеть конечную цель и стремиться к ней может лишь разумное начало, которого до появления на Земле человека не было. Отождествляя цель с причиной, неизбежно приходишь к идее первичного творца или наделяешь божественным разумом саму природу (не знаю, что лучше).

Учение Аристотеля – смесь идеалистических и материалистических взглядов. Когда он говорил о Материи, существующей вне нас и познаваемой в опытах и наблюдениях, он шел по стопам Демокрита. Наоборот, учение о Форме – одновременно причине и цели всякого движения – сближает взгляды Аристотеля с идеалистической философией его учителя Платона.

Итак, Аристотель объяснил целесообразность строения организмов целесообразностью происходящих в них изменений. Это объяснение держится более двух тысяч лет, да и сейчас находит деятельных сторонников, говорящих об адекватной (т. е. соответствующей) приспособительной изменчивости, наследовании благоприобретенных свойств и т. д. Такой живучести не следует удивляться. В конечном счете вопрос об органической целесообразности более философский, чем чисто биологический. А истоки как материализма, так и идеализма – в трудах античных философов.

Огромная популярность сочинений Аристотеля в средние века натолкнула церковников на мысль истолковать их с точки зрения религии, объединить телеологию с теологией. Впервые попытался это сделать схоласт Альберт Больштедский. В биологии он был, правда, слаб и полагал, что у мухи четыре ноги, что пшеница может переродиться в ячмень, а из ивовых лоз при хорошем удобрении могут вырасти виноградные. Простим ему – ведь это было в XIII веке!

Мезальянс между наукой и богословием осуществил ученик Альберта Больштедского Фома Аквинский (Томас Аквинат), через 25 лет после смерти (1274 г.) объявленный святым. В первую очередь Фому Аквинского имел в виду В. И. Ленин, когда писал, что «поповщина убила в Аристотеле живое и увековечила мертвое»1. Фома создал учение, называемое томизмом. Основное его положение в том, что все вещи в природе стремятся к цели и существует некая конечная цель – бог. Томизм – доведенный до предела телеологизм Аристотеля.

Все последующие попытки как то объяснить процессы развития в природе были телеологичны и в конечном счете сводились к возникновению целесообразности у организмов путем прямого, направленного влияния внешней среды. Первые наброски телеологической эволюционной теории мы встречаем в сочинениях Ж. Бюффона и Де Мелье, П. Кабаниса и деда Чарльза Дарвина – Эразма Дарвина. Наиболее полно телеологическое объяснение эволюции сформулировал в 1809 году в знаменитой книге «Философия зоологии» Ж. Б. Ламарк. Он постулировал два основных принципа эволюции – принцип градаций (врожденное, не зависимое от внешних факторов стремление к повышению организации) и принцип прямого приспособления к условиям внешней среды (путем упражнения органов и наследования приобретенных свойств).

Нетрудно видеть, что учение Ламарка телеологично, так как основывается на изначальной целесообразности реакций организмов на изменения внешней среды. В конечном счете по Ламарку организмы приспособлены к внешним условиям, потому что приспособляются к ним. Теорема, требующая доказательства, объявляется аксиомой. Можно ли подобное «объяснение» целесообразности считать удовлетворительным?

И оно действительно никого не удовлетворило. Автору этой книги доводилось встречать в литературе самые разные предположения о том, почему идеи Ламарка встретили в начале XIX века столь холодный прием. Причины выдвигались различные – от наполеоновских войн до слабого развития буржуазных производственных отношений. Но, скорее всего, дело объясняется проще. Ученых материалистов ламарковское истолкование эволюции удовлетворить не могло, а идеалистов вполне устраивало библейское предание о сотворении мира.

Особенно четко телеологизм Ламарка подчеркнул Ф. Энгельс: «Внутренняя цель в организме прокладывает себе затем… путь через посредство влечения. Pas trop fort (не очень убедительно. – Б. М.)… И тем не менее в этом суть Ламарка»2.

Еще более резко о телеологизме отозвался А. И. Герцен: «Естествоиспытатели, хвастающие своим материализмом, толкуют о каких то вперед задуманных планах природы, о ее целях и ловком избрании средств… Это фатализм в третьей степени, в кубе…» И далее: «Телеология, это тоже теология. Какая же разница между предопределенной целесообразностью и промыслом („божьим промыслом“, волей бога. – Б. М.)».

Через 50 лет после «Философии зоологии» Ламарка вышла в свет и разошлась в один день книга Чарльза Дарвина «Происхождение видов путем естественного отбора, или сохранение благоприятствуемых пород в борьбе за жизнь», которая произвела на современников впечатление разорвавшейся бомбы. Дарвин не только говорил об эволюции, как его дед Эразм, но и дал материалистическое истолкование органической целесообразности.

Согласно Дарвину, основным движущим фактором эволюции является естественный отбор. Сила наследственности, из поколения в поколение воспроизводящая формы предков, велика, но не безгранична. Организмы изменчивы, причем для эволюции наиболее важна ненаправленная, неопределенная изменчивость. Она неприспособительна, однако условия внешней среды производят жесточайшую браковку в потомстве, оставляя наиболее приспособленных. Отсюда ясно, почему организмы построены целесообразно – все прочие уничтожены в борьбе за существование. Отбор создает приспособленность, но не непосредственно, а через уничтожение неприспособленных, подобно тому как скульптор создает статую, отбивая от глыбы мрамора лишние куски. Мысль, как видно, гениально проста, но именно поэтому ее трудно было сформулировать, хотя, как мы видели, проблески ее возникали уже у древнегреческих философов – по крайней мере до тех пор, пока авторитет Аристотеля на тысячи лет не затормозил работу в этом направлении.

Сама идея телеологизма была, по видимому, совершенно чужда Дарвину, и он неоднократно высказывался об этом недвусмысленно. Так, в одном из писем он говорит: «Главный пункт заключается в том, будто существование так называемых естественных законов подразумевает цель. Я этого не вижу».

Кстати, как Дарвин относился к Ламарку? Ответить на этот вопрос не так просто. Мешает предельная деликатность творца теории естественного отбора. В этом он напоминает создателя квантовой физики Нильса Бора, который, по отзывам современников, даже о полной абракадабре отзывался – «очень интересно». Так и Дарвин: в «Происхождении видов…» он называл Ламарка «по справедливости, знаменитым естествоиспытателем».

В личных письмах, однако, он был более откровенен и называл книгу Ламарка «нелепым, хотя и талантливым трудом». Еще более резкое высказывание о Ламарке имеется в письме к Ч. Лайелю: «Вы считаете мои воззрения видоизмененным учением Ламарка… Представлять дело в таком виде, как Вы его представляете, значит вредить приему теории, так как Ваша точка зрения ставит взгляды Уоллеса и мои в связь с книгой, которую я после двукратного внимательного чтения должен признать жалкой книгой и из которой я, к своему величайшему изумлению, ничего не мог вынести».

Вот так. И это не гордыня, не позволяющая воздать должное предшественнику. Ведь А. Уоллеса, пришедшего к сходным выводам, хотя и много позже, Дарвин, как видно из этой цитаты, пропускает в историю впереди себя. Просто он понимает, что мало говорить об эволюции, о движении и развитии живой природы – ведь считать, что причиной эволюции является прямое влияние внешней среды, – значит верить в того же всемогущего боженьку, пусть под псевдонимом.

Общеизвестна высокая оценка дарвинизма основоположниками диалектического материализма – К. Марксом и Ф. Энгельсом. Не лишне, однако, еще раз подчеркнуть, что в учении Дарвина они особенно ценили именно тот смертельный удар, который английский натуралист нанес телеологии. «Вообще же Дарвин, которого я как раз теперь читаю, превосходен. Телеология в одном из своих аспектов не была еще разрушена, а теперь это сделано»3.

Любопытна дальнейшая судьба дарвинизма и ламаркизма. Учение Дарвина в кратчайший, немыслимый для неспешного XIX столетия срок завоевало всю биологию. Сторонники идеалистических взглядов на эволюцию, однако, не дремали. Они объединились под одним знаменем, и этим знаменем был ламаркизм.

Много пишут о трагической судьбе Ламарка – его безуспешной борьбе против научных противников и смерти в нищете. Но судьба его учения еще более трагична. Взгляды Ламарка были взяты на вооружение идейными наследниками тех, кто травил Ламарка при жизни. Сама по себе эволюция их не смущала – идеалисты эволюционировали сами. Они вспомнили, в частности, что Фома Аквинский вслед за блаженным Августином считал, что организмы не были созданы богом непосредственно, а Земля получила силу производить их. Отсюда недалеко до предписанной и управляемой богом эволюции. Уже Дарвину некий богослов писал: «Я мало помалу привык к мысли об одинаковой совместимости с высоким представлением о божестве веры в то, что Оно создало несколько первоначальных форм, способных путем саморазвития дать начало другим необходимым формам, как и веры в то, что Оно нуждалось каждый раз в новом акте творения…» Лучше уж телеологическое истолкование эволюции, чем безбожный естественный отбор, не оставляющий в природе места чудесному. И надо отдать противникам Дарвина должное – они хорошо использовали затруднения, возникающие перед дарвинизмом, как перед всякой развивающейся теорией.

Эти затруднения объяснялись слабой изученностью в XIX веке таких основных факторов органической эволюции по Дарвину, как наследственность, изменчивость и отбор. С возражениями антидарвинистов стоит познакомиться подробнее. Во первых, нечто похожее иногда можно услышать и сейчас. Во вторых, они касались (и касаются) кардинальных проблем естествознания, имеющих философское значение.
Против Дарвина
Через 8 лет после выхода в свет «Происхождения видов…» шотландский инженер Ф. Дженкин выдвинул против дарвинизма возражение, которое сам Дарвин счел весьма серьезным и под влиянием которого он в конце жизни существенно изменил свои взгляды.

Дженкин исходил из того, что возникшее случайно наследственное изменение, которое может быть поддержано отбором, – явление единичное. Вероятность встречи двух особей с одинаковыми изменениями чрезвычайно мала. Поэтому, если, например, один из родителей имеет признак n, то у его детей количественное выражение признака будет n/2, у внуков n/4 и т. д. В результате, новый признак исчезнет и не сможет быть использован отбором.

Дженкин, зная математику, не знал генетики, но в те времена его доводы казались убедительными. Правда, и тогда было известно, что многие признаки передаются из поколения в поколение «без разбавления». К. А. Тимирязев, например, приводил весьма наглядный пример знаменитый «нос Бурбонов, сохранившийся у герцога Немурского, несмотря на то что в его жилах течет всего 1/128 крови Генриха IV». Есть и еще более поразительные примеры. Четырнадцатый по счету герцог Шрюсбери имел сросшиеся первые и вторые фаланги на пальцах рук. Это наследственный признак, передававшийся в семье герцога из поколения в поколение. Вскрытие гробницы основоположника рода герцогов Шрюсбери – Джона Тальбота, воевавшего против Жанны д'Арк, показало, что признак за 500 лет не изменился!


Согласно Дженкину, признак, четко выраженный у одного из предков (например, длинные листья), через ряд поколений сойдет на нет и не может стать материалом для естественного отбора.
Легко быть пророками задним числом, или, как говорят французы, – проявлять остроумие на лестнице. С высоты наших сегодняшних знаний можно придумать немало способов, при помощи которых Дарвин мог бы разбить Дженкина наголову. Прямые генетические эксперименты над организмами с коротким жизненным циклом в течение ряда поколений, анализ родословных породистых лошадей и собак – все это не оставило бы камня на камне от выкладок прямолинейно мыслящего инженера.

Быть может, наиболее изящное опровержение дало бы исследование родословных царствующих домов и именитых дворянских семей – хотя бы по галереям фамильных портретов. Художники в те времена изображали и натуру, а не только свои впечатления о ней, как это нередко бывает сейчас. Правда, пришлось бы учесть и превходящие обстоятельства – например, требования моды. Известный советский антрополог – скульптор М. М. Герасимов восстановил по черепу лицо знаменитого флотоводца екатерининских времен Ушакова и отметил явное несходство его с сохранившимися изображениями. Оказалось, что во второй половине XVIII века было модным несколько «облагораживать» натуру, сужая на портрете лоб, вытягивая лицо и т. д. Однако все эти трудности в принципе были преодолимы уже во времена Дарвина. Беда в том, что дилетантские выкладки Дженкина в глазах ученых того времени стоили больше, чем результаты экспериментов. Наследственность представлялась им как бы жидкостью, бесконечно делимой, неким аналогом крови. Следы этого представления сохранились и в нашем языке – мы говорим: чистокровный, полукровка. От этого заблуждения не был свободен даже Дарвин, предложивший первую, во многом еще несовершенную гипотезу механизма наследственности, исходившую из существования корпускулярных наследственных зачатков.

Корни этого заблуждения мы опять находим в античной философии. Если Демокрит более двух тысяч лет назад утверждал, что делимость материи без качественного изменения ее свойств не бесконечна, то его младший современник Аристотель полагал обратное. Согласно Аристотелю, процесс дробимости материи в принципе бесконечен. Точка зрения Аристотеля была господствующей не только в средние века. Создание Ньютоном и Лейбницем анализа бесконечно малых величин также повлияло на мировоззрение ученых. В результате существование атомов и молекул до конца XIX века многим казалось спорным, тем более сомнительными были гипотетические «атомы наследственности», хотя об их существовании подозревали многие. Дарвин называл их «геммулами», Негели «мицеллами», Спенсер «физиологическими единицами», Вейсман – «идами» и «детерминантами». Уже тогда было ясно, что гипотеза о передаче наследственных свойств в виде мельчайших неделимых единиц весьма плодотворна. Но, по видимому, недостаточно, чтобы истина лежала на поверхности. Нужно, чтобы ее еще и хотели увидеть.

Итак, первым затруднением дарвинизма, которое использовали его противники, было отсутствие знаний о наследственности.

Чтобы отвести возражение Дженкина, Дарвин стал придавать большее значение так называемой определенной изменчивости, при которой все или большинство организмов в популяции – группе совместно обитающих и размножающихся особей – реагируют на изменение внешних условий одинаково. В таком случае вероятность встречи одинаково изменившихся особей разного пола возрастает, признак не должен «разбавляться» и может быть поддержан естественным отбором. К сожалению, в этой концепции таилась опасность скатиться на проторенный за две тысячи лет путь телеологизма. Дарвин не сделал этого шага, но его не замедлили сделать другие.

Дело в том, что групповая, она же определенная, адекватная изменчивость часто (хотя далеко не всегда, как это порой утверждают) бывает приспособительной. Так, при засухе растения сбрасывают листья, отчего резко снижается расход воды на испарение; животные на холоде отращивают густой мех; многие рыбы и земноводные изменяют цвет сообразно с фоном места их обитания. Отсюда уже легко сделать вывод о наследовании этих благоприобретенных свойств. Отбор как фактор эволюции перестает быть нужным. Мы опять приходим к ламаркизму.

Справедливости ради следует отметить, что в последних письмах и заметках Дарвина встречаются выражения, которые можно при желании толковать в духе ламаркизма. Это дало повод многим утверждать, что английский натуралист под конец жизни покаялся и признал правоту Ламарка, отменив им же открытый принцип естественного отбора случайных наследственных изменений. Ах, если бы все было так просто! Но ведь наука не военная служба. Там, если имеются два противоречивых приказа, выполняется последний по времени. Иное дело – наука. Были случаи, когда ученые, затрудняясь дать достойный ответ критикам (как Дарвин – Дженкину), из религиозных соображений, из страха перед властями предержащими или просто из за необъяснимых вывертов человеческого мышления отказывались от ими же разработанных верных теорий и приходили к ложным.

Вот пример, быть может, самый убедительный. В 1894 году голландский антрополог Е. Дюбуа описал питекантропа – переходную ступень от обезьяны к человеку. Это открытие встретило резкую оппозицию со стороны многих антропологов, археологов и палеонтологов, считавших, что найденные Дюбуа останки принадлежат ископаемой обезьяне – гиббону. Самое парадоксальное, что на склоне лет Дюбуа согласился с оппонентами и признал «свое детище» – питекантропа – гиббоном! Но от этого питекантроп не перестал быть промежуточной между обезьяной и человеком формой. Все дело в том, что верная теория, однажды высказанная, уже не принадлежит автору – лишь ошибки навсегда остаются с ним. Вздумай Ньютон в сумерках своего разума, когда он писал «Толкование на Апокалипсис», отрицать закон всемирного тяготения, все равно все тела во Вселенной продолжали бы притягиваться друг к другу прямо пропорционально произведению своих масс и обратно пропорционально квадрату расстояния между ними.

Лишь начетчики могут считать Дарвина ламаркистом, основываясь на выхваченных из контекста единичных выражениях, когда все существо его теории опровергает ламаркизм. Величие теории естественного отбора именно в том, что она более чем сто лет остается неколебимой; ей не могли повредить ни яростные наскоки противников, ни неосторожные высказывания ее же творца. И тем не менее, во второй половине XIX века представления о прямой приспособляемости стали широко распространенными. Наследуемость приобретенных признаков начала казаться очевидной. В самом деле. Допустим, мы станем воспитывать мышей или крыс с момента рождения одних – при низкой, других – при высокой температуре. Низкотемпературная линия будет характеризоваться короткими хвостами и маленькими ушами, у представителей высокотемпературной линии будут противоположные признаки. Это вполне понятно – уши и хвост, помимо других функций, имеют и терморегуляторную, через них организм выводит избыток тепла. Теперь вспомним правило Аллена – у северных животных уши, хвосты и конечности короче, чем у южных. Классический пример: маленькие ушки полярной лисы – песца и огромные уши алжирской лисички – фенека. Наша лиса умеренных широт по этому признаку занимает среднее положение. Правда, потомство тренированных мышей и крыс получается с обычными ушами и хвостами. Но разве нельзя допустить, что дело просто в нехватке времени и через сотню другую поколений изменение закрепится в потомстве?

Это казалось очевидным. Увы, это была дурная очевидность. Так же людям в древности Земля казалась плоской и неподвижной, а Солнце – вращающимся вокруг нее…


Головы: мамонта – 1 (по рисункам первобытного человека), индийского – 2 и африканского – 3 слонов. Ушные раковины у животных умеренного и холодного климата меньше, чем у близких форм, обитающих в жарком климате.
Сторонники возрождения телеологии старались не замечать те факты, объяснить которые ламаркизм был бессилен. А таких фактов было много. Почему, например, у насекомых, потерявших способность к полету, редуцируются крылья (мертвая хитиновая пленка), а мышцы остаются? Целесообразность формы яйца кайры очевидна – оно кубаревидное и не может скатиться с маленького выступа скалы, на которой кайра делает свое примитивное гнездо. Но ведь форма уже снесенного яйца не изменяется, и было бы уж совсем нелепо утверждать, что на него влияют размеры гнезда. Есть небольшие орхидеи из рода Офрис. Их цветы настолько похожи на пчел или шмелей, что самцы этих перепончатокрылых пытаются с ними спариваться – и в результате опыляют. Попробуйте объяснить этот признак прямым приспособлением… Вообще ламаркизм абсолютно беспомощен в объяснении адаптации (приспособлений) организмов друг к другу, иными словами, в объяснении биотических взаимоотношений.

Кажется странным, почему именно появление дарвинизма дало толчок к возрождению забытой концепции Ламарка. Дело в том, что неопределенная изменчивость, по Дарвину, ненаправленна и лишь случайно может оказаться приспособительной. Что же, получается, что эволюция происходит за счет случайностей? Это могли принять далеко не все.

И тут мы опять возвращаемся к «проклятым вечным вопросам», к истокам философской мысли, на сей раз к проблеме случайного и необходимого.

Первые философы материалисты отрицали существование случайности как объективной категории. Согласно Демокриту, все явления в природе объединены причинными связями. Случайности нет: железная необходимость, с которой все совершается, управляет всем миром. Это Судьба (ананке, рок, фатум римлян), перед которой бессильны люди и боги.

Последователь Демокрита философ Эпикур дополнил его учение признанием случайности. Случайное отклонение атомов, согласно Эпикуру, уничтожает слепую необходимость. Но детерминизм Демокрита возродился в XVIII веке в трудах французских материалистов. Как остроумно заметил Ф. Энгельс, французский материализм пытался покончить со случайностью тем, что он вообще отрицал ее. Такой механический детерминизм «на словах отрицает случайность в общем, чтобы на деле признавать ее в каждом отдельном случае»4. Энгельс чрезвычайно высоко ценил Дарвина именно за то, что тот исходил «…из самой широкой, покоящейся на случайности, фактической основы»5, из бесконечных случайных различий индивидов. В природе господствуют одновременно и случайность, и необходимость. Порядок и закономерность формируются из массы случайного.

Абсолютизация необходимости, отрицание роли случайных процессов перешли из XVIII в XIX век. Живы эти заблуждения и в наше время и так же, как и раньше, являются основой ряда ложных концепций эволюции (правда, столетием раньше они были распространены гораздо шире). Практически лишь немногие ученые после Дарвина высказывались против прямого приспособления организмов; среди них можно назвать Ф. Гальтона (основателя биометрии), А. Уоллеса, в свое время разделившего с Дарвином славу открытия естественного отбора, и в первую очередь Августа Вейсмана – основателя неодарвинизма. На воззрениях Вейсмана следует остановиться подробнее, так как они значительно повлияли на развитие эволюционной теории.

Существует весьма распространенное мнение, что чуть ли не единственная заслуга этого немецкого ученого заключается в том, что он отрезал хвосты у белых мышей на протяжении двадцати двух поколений и измерял длину хвостов у нарождающихся потомков. Не получив в итоге никакого результата, подтверждающего влияние механических повреждений на наследственность, он пришел к выводу: гипотеза Ламарка о наследовании приобретенных признаков неверна.

Ограничься Вейсман этим опытом, о нем бы сейчас не стоило и вспоминать. Подобные эксперименты люди проводили в течение гораздо большего числа поколений. Например, многим породам собак в молодом возрасте издавна отрезают хвосты, а то и уши – однако каждый молодой фокстерьер и по сие время подвергается этой малоприятной операции. Нет, Вейсман сделал гораздо больше! В эпоху, когда антидарвинисты воскрешали ламаркизм, он четко сформулировал положения, которые и сейчас сохраняют свою силу:

1. Он постулировал разделение организма на так называемую сому и зародышевую плазму (аналоги современных фенотипа и генотипа, о которых речь пойдет дальше).

2. Он указал, что наследственны только те изменения, которые затрагивают зародышевую плазму (в первых работах Вейсман даже переоценил стабильность последней, считая, что причиной изменчивости является лишь смешение родительских зародышевых плазм, возникающее при скрещивании).

3. Он догадался, где в клетках располагается эта, пока гипотетическая, зародышевая плазма (не подозревая, что еще в 1869 году швейцарский химик Иоганн Фридрих Мишер держал «вещество наследственности» в руках, но об этом после).

В этом Вейсману помогли его прежние занятия цитологией (он увлекся общими проблемами эволюции, испортив глаза микроскопированием).

В 1848 году В. Гофмейстер установил, что при делении клеток ядра их претерпевают загадочные превращения, распадаясь на продолговатые тельца, бесхитростно названные хромосомами – окрашенными тельцами – за то, что они хорошо окрашивались.

Число хромосом было в общем весьма постоянным для вида – от двух у лошадиной аскариды до многих сотен. При делении они распределялись по дочерним клеткам строго поровну. В обычных клетках перед расхождением хромосомы удваивались в числе, расщепляясь пополам. Этот процесс стали называть митозом (расщепление). В клетках – предшественниках яйцеклеток и спермиев – расщепления не происходило. Половые клетки имеют вдвое уменьшенный набор хромосом, но при слиянии спермия и яйцеклетки прежнее число восстанавливалось. Этот процесс назвали мейозом (разделение, расхождение).

Скрупулезно точное распределение ядерного материала между дочерними клетками и позволило Вейсману выдвинуть предположение, что наследственность – функция ядра, а хромосомы – механизм, обеспечивающий абсолютно точный дележ «вещества наследственности». И это было величайшим его достижением.

У нас нередко пишут об ошибках Вейсмана, не скупясь на презрительные эпитеты. Да, Вейсман считал свою «зародышевую плазму» неизменяемой, склонялся к автогенезу (объяснению эволюции внутренними причинами) и т. д. и т. д. Но ведь и Демокрит считал атомы вечными и неразлагаемыми частицами. Наши атомы, делимые и неисчерпаемые, отличаются от атомов Демокрита как небо от земли, но это не мешает нам считать Демокрита творцом атомистики. В конце концов не было еще человека, постигшего абсолютную истину. Однако в конце XIX века Вейсману удалось подойти к ней гораздо ближе прочих.

К сожалению, не он тогда делал погоду. Как грибы после дождя, в изобилии появились телеологические теории – психоламаркизм Копа (наследственность считается особым видом памяти), а также многие разновидности механоламаркизма, основателем которых считается известный английский философ Г. Спенсер. Именно Спенсеру принадлежит безапелляционное суждение: «Либо была наследуемость приобретенных свойств, либо вовсе не было эволюции (развития)». Правда, доводы модного философа даже тогда казались слабоватыми. Так, в разряд наследуемых приобретенных признаков он отнес наследственный сифилис, воскресил старое учение о телегонии, несостоятельность которого показал еще Дарвин. О телегонии следовало бы рассказать подробнее. Началось все с кобылы лорда Мортона, которая была один раз покрыта самцом зебры – квагги и потом приносила всю жизнь полосатых жеребят даже от чистопородных жеребцов. Однако полосы, особенно на задних ногах, могут быть у жеребят самых разных пород (это древний, предковый признак). Они есть у всех лошадей каттиварской породы, разводимой в Индии, где зебры не водятся. Поразительно, но бредовая гипотеза телегонии, согласно которой ребенок может иметь несколько отцов, до сих пор пользуется популярностью, особенно среди собаководов. Вот пример, показывающий «убедительность» рассуждений Спенсера: «Дети белой женщины от белого отца весьма часто обнаруживали признаки черной крови в тех случаях, когда женщина имела прежде связь с негром». Доводы, подкрепляющие это утверждение, сногсшибательны: профессор Кон написал друзьям на юге, но еще не прислал результаты, профессор Марш сам не знает подобных случаев, но слышал утверждения, делающие факт вероятным, а многие профессора медицины сами не встречали подобные факты, но допускают их!

Мы подробнее остановились на Спенсере потому, что и в наше время можно встретить антидарвинистские взгляды, высказываемые точно в такой же форме и столь же «солидно аргументируемые».

Итак, возрождение телеологических взглядов на эволюцию в конце XIX века объясняется, помимо незнания природы наследственности, незнанием природы изменчивости. Еще меньше в XIX веке повезло третьему фактору дарвиновской теории эволюции – борьбе за существование и естественному отбору. Само понятие борьбы за существование многими понималось совершенно не в дарвиновском смысле. Английское слово the struggle можно переводить по разному. Это не только борьба, но и напряжение или усилие. Впрочем, русское слово «борьба» также может иметь разные оттенки. Говорим же мы о борьбе за повышение качества продукции или же об острой спортивной борьбе на чемпионате по художественной гимнастике. И тем не менее, очень многие видят в дарвиновской борьбе за существование только кровавую схватку, полагая, что борьба существует только между зайцами и волками, но не между зайцами, так как заяц зайца не ест. На самом деле борьбу за существование можно уподобить чаще всего не прямой схватке, а состязанию, где строгое жюри (условия внешней среды) выставляет баллы соревнующимся. Правда, низкий балл здесь означает не потерю призового места, а меньшую вероятность выжить и оставить потомство.

Дело дошло до того, что многие стали противопоставлять понятия «борьба» и «взаимопомощь», указывая на то, что Дарвин чрезмерно сузил сферу внутри  и межвидовых отношений. Однако возможны (и наблюдались) случаи, когда в борьбе за существование как раз побеждали виды, у которых лучше развита взаимопомощь (так называемое соревнование в альтруизме). У нас есть все основания полагать, что именно это превратило стадо первобытных обезьян в примитивное человеческое общество. Собственно, само существование стад и предполагает наличие взаимопомощи. Порой в борьбе за существование огромную роль играет межвидовая взаимопомощь. Общеизвестна, например, птичка (мелкий кулик – египетский бегунок), склевывающая пиявок, присосавшихся к пасти крокодила. Некоторые птицы в Африке (и не только в Африке) «предупреждают» об опасности крупных копытных, попутно склевывая с них паразитов. А совместные нападения дневных воробьиных птиц на их заклятого врага – филина? Мы уже не говорим о случаях более тесного содружества, например, о симбиозе рака отшельника и актинии, известном из школьных учебников.

Быть может, особенно когда речь идет о внутривидовых отношениях, лучше всего переводить слово struggle как «соревнование». Однако вряд ли это возможно, так как термин укоренился слишком сильно. Нужно только помнить о метафоричности понятия «борьба» и не понимать его буквально. В конце концов наш язык изобилует подобными выражениями.

В тесной связи с понятием борьбы за существование находится естественный отбор. В той или иной мере существование в природе отбора признавали многие, однако высказывались сомнения в его эволюционном значении. Спенсер, например, недоумевал, каким образом ничтожно малые изменения длины хвоста или размеров глаза могут повлиять на жизнеспособность организма. Положение ухудшалось и тем, что объективных данных о наличии в природе селективных процессов не было.

В конечном счете все это привело к возрождению во второй половине XIX века телеологизма в самых разных формах. И хотя у дарвинизма были весьма авторитетные защитники – Т. Гексли и А. Уоллес в Англии, А. Вейсман в Германии, К. А. Тимирязев в России – не будет ошибкой сказать, что дарвиновское эволюционное учение нуждалось в весьма серьезном углублении и развитии.

XX век с самых первых лет заявил о себе открытиями фундаментального значения. Уже в 1900 году Макс Планк доказал существование дискретных единиц энергии – квантов. Пятью годами позже А. Эйнштейн и М. Смолуховский неопровержимо доказали существование атомов. В том же 1900 году Г. Де Фриз, А. Корренс и К. Чермак совершенно независимо друг от друга, в трех разных странах и на разных объектах пришли к выводу, что наследственность «квантуется», то есть имеются ее материальные дискретные носители. Более того, стало известно, что существование этих единиц наследственности, названных впоследствии генами, было строго доказано к 1865 году – за два года до появления работы Дженкина! Изучение наследственности пошло семимильными шагами, и это не могло не сказаться на судьбах теории эволюции. В первую очередь само собой отпало возражение Дженкина – и это было самым незначительным достижением новой науки – генетики. О том, что дала генетика дарвинизму, мы поговорим в следующей главе.
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   19

Похожие:

Андрея Николаевича Белозерского Вместо вступления Эта книга iconО стиховедческом наследии андрея белого с. С. Гречишкин, А. В. Лавро
Андрея Белого является насущной задачей науки. Цель настоящего сообщения — лишь ознакомление с хроникой многолетней исследовательской...
Андрея Николаевича Белозерского Вместо вступления Эта книга iconПояснительная записка Рабочая программа учебного курса по геометрии для 8 класса государственного бюджетного общеобразовательного учреждения Калининградской области кши «Андрея Первозванного Кадетский морской корпус»
Калининградской области кши «Андрея Первозванного Кадетский морской корпус» разработана на основе Примерной программы основного общего...
Андрея Николаевича Белозерского Вместо вступления Эта книга icon3 «Соединения химических элементов» до 15 часов вместо 12 часов за счет включения практических работ №3 и №5. Тема №4 «Изменения, происходящие с веществами» 11 часов вместо 10 часов за счет включения практической работы №4
О. С. Габриеляна, допущенной Министерством образования и науки РФ
Андрея Николаевича Белозерского Вместо вступления Эта книга iconКнига в век компьютера сборник исследовательских работ по итогам I республиканской ассамблеи
Книга в век компьютера: сборник исследовательских работ по итогам I республиканской ассамблеи «Книга – мост через вечность» / гбук...
Андрея Николаевича Белозерского Вместо вступления Эта книга iconПочтовый адрес общеобразовательного учреждения
Дмитрий Медведев. Символично, что логотипом «Новой школы» стала книга, распахнутая на первой странице. Книга ассоциируется у нас,...
Андрея Николаевича Белозерского Вместо вступления Эта книга icon1. Философия Древнего Китая
Неба (Тянь) как некоего высшего начала. Правителя называли «сыном Неба». В основе древнекитайской культуры и философии лежит ряд...
Андрея Николаевича Белозерского Вместо вступления Эта книга iconРекомендации по переработке (корректировке) основной образовательной программы дошкольного образования (ооп до) в соответствии с фгос до
В соответствии с фз «Об образовании в рф» программы дошкольного образования, реализуемые образовательными организациями должны соответствовать...
Андрея Николаевича Белозерского Вместо вступления Эта книга iconВводится в действие с момента переутверждения вместо ранее утвержденного 14. 04. 2000 г
Вводится в действие с момента переутверждения вместо ранее утвержденного
Андрея Николаевича Белозерского Вместо вступления Эта книга iconВводится в действие с момента переутверждения вместо ранее утвержденного 14. 04. 2000 г
Вводится в действие с момента переутверждения вместо ранее утвержденного
Андрея Николаевича Белозерского Вместо вступления Эта книга iconВводится в действие с момента переутверждения вместо ранее утвержденного 14. 04. 2000 г
Вводится в действие с момента переутверждения вместо ранее утвержденного
Разместите кнопку на своём сайте:
docs.likenul.com


База данных защищена авторским правом ©docs.likenul.com 2015
обратиться к администрации
docs.likenul.com